Работник--Кристина Рой (Часть 3)

ГЛАВА 5.
Пришла зима. Наступила масленица. У Петрача шли большие приготовления к свадьбе. У матери было много заботы, у отца голова трещала от забот, а у Евы сердце было полно ожиданий. О Самко совсем забыли. С ним с самой осени никто не говорил, как будто его и не было. Ему почти не отвечали даже на его приветствия. Только одна младшая сестра говорила с ним по-родственному. У нее было большое горе. Парень, который ее полюбил, хотел взять ее замуж; но родители не одобряли этого выбора, и не давали своего согласия, и парень решил жениться на другой. Девушка чувствовала себя одинокою, и это влекло ее к уединенному и отвергнутому брату. Она частенько заходила в коморку, где он теперь обычно проводил все свое время.
У Ондрачика он научился точить кухонные ложки и точил их усердно, и весь заработок отдавал матери на свечи и на соль. В свободное время он продолжал ходить к старому Давиду.
— Ты только учись, — говорил ему старый еврей, — а торговля у тебя рано или поздно будет. Тогда все это пригодится.
По вечерам Самко бывал, обыкновенно, у Ондрачиков и там совершенно забывал, что он остался одиноким на свете. Он в этом чужом доме чувствовал себя, как в раю. Здесь знали Божию правду. Понимали, какого рода радость была в сердце Девы Марии, когда уста ее пели: « Величит душа моя Господа, и возрадовался дух мой о Боге, Спасителе моем» (лк.1:46—47). В сердцах обитателей дома Ондрачика действительно родился Христос, и здесь первый раз в жизни праздник Рождества Христова справляли должным образом.
В эту же зиму к Подгайскому вернулась жена. Он написал ей письмо, просил приехать, и она действительно приехала. От радости он не знал, как ее встретить, чем угодить. Она также была счастлива, и от счастья даже плакала. Она с трудом Верила, что для нее, жены пьяницы, еще возможно счастье на земле.
Теперь было всё иначе. Свекровь довольная, дети здоровые и ласковые, внутри всё чисто убрано, весь домишко на зиму заботливо устроен. Мартын и мать исправно добывали на хлеб.
Жена принесла с собой кое-что из сбереженного жалованья и сразу уплатила все долги. Купила для свекрови, детей и мужа одежду, обставила кухню посудой. Как уютно теперь выглядело все здесь! А давно ли еще это было гнездо слез, горя и нищеты? И вдруг, в какой-нибудь год, даже меньше, такая перемена! Такое чудо! Где тому причина? В трезвости! Опомнился человек. В себя пришел. Из пьяной пасти дьявола вернулся под сильную и крепкую руку Господню. И тут вернулись к нему жена и семейное счастье.
Мартын сидел вечерами в кругу своей семьи и думал: « И такую радость, такое счастье, да не свое только, а целой семьи, я променял на кабацкое пойло, на дьявольский дурман. Слава Богу, что Он спас меня от гибели!»
Былую свою пьяную компанию Мартын теперь уже давно забыл. Он собирал вокруг себя совсем другое общество. Приходили родные, знакомые, соседи, и по праздникам маленький дом был полнехонек. Мефодий в таких собраниях обыкновенно читал чтонибудь, а потом шли о прочитанном разговоры. Вскоре Мефодия стали приглашать и в другие дома.
— Мефодий, мне кажется, что ласточки начали собираться к полету, — сказал как- то раз Самко. — Ты говорил тогда в лесу, что вся наша деревня должна собраться в Божью стаю и что мы обязаны положить тому начало. Теперь, видимо, дело идёт к тому.
— Трудно, Самко. Недаром сказано: « Тесны врата и узок путь, ведущие в жизнь, и немногие находят их». Но ничего. Не станем унывать. Будем указывать людям путь. А если никто и не пойдет тем путем вслед за Иисусом, мы сами должны идти за Ним. Он каждому сказал: « Следуй за Мною». Ты, ты сам следуй. К тебе прежде это слово Христово, а потом уже к другим.
На неделе Ондранчики возили лес для дома Мефодия: к весне хотели начать строить. Мефодий заготавливал всё заранее. Холм был уже снесен. Кирпичей наделано достаточно. Довольно было и плит для фундамента. Черепицу для крыши они также завезли загодя и сложили у Ондрачика. Из лесу натаскали молодняка на колья. Мефодий хотел обнести забором всё свое владение.
Как-то утром Ондрачики получили печальную весть. Дочь Анна, которая жила с мужем в Америке, писала, что муж ее серьезно болен и доктор советует ему немедленно уехать домой, чтобы окончательно не ослепнуть. Поэтому они тотчас же собрались в дорогу, как только муж выписался из больницы.
Как удручающе подействовала бы на них подобная весть, случись это раньше! Но теперь, когда они научились молиться, они сказали только:
— Да будет воля Божья! Если Господь это допустил, будем нести испытание.
И как раз на этой неделе, когда у Петрачей должна была справляться свадьба, куда приглашены были и Ондрачики, к последним прибыли больной зять и заболевшая в дороге дочь. Дорке тут было не до свадьбы: управиться бы дома с работой!
И не будь у них Мефодия, они не знали бы, как им быть. Главное, им не к кому было дажеобратиться за помощью.
Приехавшая дочь Анна удивилась: кто так заботливо помогает старикам? Тогда Дорка и мать, да и старик, рассказали ей, что за работника в дом послал им Господь. Иосиф — муж Анны, также дивился редкому работнику. При этом говорил:
— Его голос мне знаком, как будто я его уже когда-то где-то слышал.
— Как знать! Может быть, вы с ним не раз встречались. Мы сами не знаем, откуда он. Он никогда не рассказывал о себе. Но из того, что он вообще рассказывает видно, что он много чего повидал на белом свете.
Наступило воскресенье — день свадьбы у Петрачей. Старый Давид сидел в своей хибарке у теплой печки и раздумывал о жизни. Окна и двери были закрыты, но музыка и громкие голоса отчетливо доносились сюда.
Вдруг открылась дверь и вошёл Мефодий.
— Добро пожаловать! — обрадовался старик. — Пришел навестит! Как дела у вас в доме?
— Слава Богу! Теперь получше. Доктор сказал, что Иосиф к весне совсем поправится, а жена его, Анна, так совсем уж встала, хотя и жалуется еще на слабость.
— Послушай, Мефодий, я как раз перед твоим приходом сидел и думал: что будет с тобою? Если Ондрачику вернулись дети и они скоро поправятся, то ведь им, стало быть, не надо будет больше другого работника, кроме пастуха.
— Конечно. Одного им придется отпустить. Я и остаюсь у них только до весны. Собственно, я им и сейчас особенно не нужен. Я мог бы и сию же минуту уйти, но у меня начата стройка, да и ещё есть кое-какие дела.
— Как — уйти! — воскликнул старик. — Почему уйти? А куда же мы денемся без тебя? Другие ещё, может быть, ничего. Но старый Давид, что он будет делать без тебя?
— А я разве вам дорог? Вы любите меня? — Мефодий обнял старика как в тот раз, когда Давид рассказывал ему о своем горе.
— Ах, не спрашивай! Ежели ты согрел мою старую кровь, как может мое сердце не любить тебя?
В комнате стало тихо.
— Помните ли вы, дорогой Давид, что я осенью обещал вам?
— Что ты мне кое-что хотел рассказать? Я помню это. И давно уже жду, когда ты это сделаешь.
— Ну, так я хочу рассказать вам, почему я полюбил вас.
— Меня? Я думаю, потому, что ты любишь всех людей, как это завещал тебе Христос.
— Конечно. Ибо Господь Иисус повелел это, сказав: « Спасение придет от Иудеи». Но я люблю вас не только вообще, как человека. Я люблю вас по-особому. Это мне завещал тоже один еврей, которому я многим обязан.
— Что ты говоришь? — удивился старик. — я ничего не понимаю. Объясни мне.
— Видите ли, я долгие годы жил на свете без Бога и без Христа. Я не думал, что у меня есть бесмертная душа, и что мне после смерти придется дать отчёт о всей моей жизни. Я жил так, как жили все. Но потом я познакомился с одним евреем, который мне впервые раскрыл мне всю правду моей жизни и указал, как найти Христа. Он научил меня любить Сына Божия и объяснил, что и мы люди, тоже должны быть детьим Божиими: Сейчас его уже нет в живых, Господь призвал его к Себе.
— Ты сказал, что он был иудей, что он научилтебя познавать и любить Христа? — с удивлением спросил старый Давид.
— Да, он был иудей из иудеев. Он был проповедник среди евреев и жил только для того, чтобы возвестить своему народу, что Мессия, Спаситель, уже пришел, что
Он указал людям путь спасения от грехов, что Он жил среди Своего народа и опять придет, но уже ко всему человечеству.
— Так это ж был не еврей! Это был христианин!
— Христианин он был по вере, а по крови он был еврей. И гордился тем, что он — еврей. Благодарил Бога, что он происхождением принадлежит к тому народу, от которого через Иисуса Христа излился свет Божьей правды на всё человечество. Он был счастливым человеком, но у него было одно желание, которое он не смог осуществить. Это его огорчало. Тогда я пообещал ему исполнить его заветное желание, чего бы мне это не стоило. Он поверил мне, и, благодарение Господу, я не обманул его.
— Что же это было за обещание? — спросил, насторожившись, старик и удивленно посмотрел на своего молодого друга. Тот говорил сегодня не так, как обычно, Как будто это не был работник Ондрачиков, который вырос среди глупых крестьян и служил им.
— Вы спрашиваете, что это было за поручение?..
Видите ли, был у него один очень-очень дорогой человек на свете, которого он любил больше, чем кого-либо другого в жизни, хотя, как это ни странно, он никогда его не видел. И тот факт, что он никогда не видел этого человека, и был его огорчением. Он хотел ему принести весть спасения и не мог: не знал где найти:
— И ты нашёл его?
— Да, нашёл и:
В эту минуту яркий свет озарил комнату и они услышали ужасные вопли и крики. Мефодий и Давид вскочили.
— Там что-то произошло! — указал еврей пальцем наружу.
— Да, там пожар! Счастливо оставаться, я побегу, — сказал Мефодий.
— Куда? На пожар?
— Ну да! Там, вероятно, все пьяны. Кто-нибудь опрокинул лампу, а с ними беспомощный Самко.
— Не ходи! — удерживал Давид, но парень вырвал свою руку и выбежал вон.
На свадьбе случилось действительно нечто ужасное. Один из напившихся дружков жениха вздумал принести зажженную сливовицу в миске прямо на свадебный стол. У стола он поскользнулся и опрокинул пылающую водку на жениха и на стол. В одно мгновение всё платье несчастного вспыхнуло, как факел, запылала и скатерть. Поднялся и страшный переполох. Одни бросились к двери, другие выпрыгнули из окна. Жених, крича от боли и отчаяния, вскочил на слот, оттуда опять вниз, кинулся на пол, катался по нему, чтобы потушить пламя. Невеста ринулась к жениху, хотела собственными руками затушить огонь, и ее подруги едва успели оттащить ее в сторону.
Некоторые спохватились и стали лить воду на стол, а один из пьяных гостей схватил бутыль с водкой, приняв ее за воду, и тоже начал поливать ею огонь. Пламя вспыхнуло с еще большей силой.
Тут как раз вбежал Мефодий. Он держал в руках мокрый балахон, бросился с ним к пылающему жениху, плотно его укутал, и пламя тотчас потухло. Но в комнате огонь не унимался. Люди с криком рвались наружу. Густой дым и смрад спирали дыхание, и только с большим трудом удалось всем выскочить вон.
Невесту, без сознания, вынесли на руках. Жениха вытащил Мефодий и передал на дворе людям. А сам снова бросился в горящую комнату, вспрыгнул к окнам, запер их, сорвал пылающие занавески и затоптал их ногами. Пламя со всех сторон тянулось к нему языками и грозило захватить его. Надо было спешить. Он быстро огляделся. Увидев две большие бутылки с водкой (сливлвицей) он схватил их и выбежал с ними, плотно закрыв за собою двери Ему навстречу бежал старик Петрач, и другие более трзвые гости с большими ведрами воды.
— Куда вы с водой? — крикнул им Мефодий. — Вода не погасит огонь. Пока пролитая водка горит, ее нужно оставить догореть. Потом можно будет тушить. Сдава
Богу, что Он помог мне вытащить эти бутыли. Иначе, если бы огонь перебросился на них и они бы лопнули, — страшно и подумать, что только могло бы быть.
Да, свадьба вышла ужасною. Почти все гости попортили свои платья. А жених!
Бедный жених! На него жалко было смотреть, так он обгорел.
И было большим счастьем, что пламя не вырвалось наружу, заглохло внутри, в быму от недостатка воздуха. Но зато всё, что было в комнате сгорело. Сам же дом остался целым.
— Ничего не осталось бы, и жених сгорел бы, — уверенно говорили все, — если бы не случился тут работник Ондрачика.
Долго готовились к этой свадьбе, но еще дольше вспоминали о ней.
На прошлой неделе старуха, жена Петрача, говорила соседкам:
— Ондрачики ударились вот в святость, а у них целый дом больных. Видно святость мало помогает, слабо действует!
Теперь у нее был полный дом беды, только она уже никак не могла сказать, что это у них от святости, что это им Бог посылает испытания. О Боге тут не могло быть и речи. Они на свадьбу не Бога с молитвой пригласили, а дьявола с водкой.
Варили ему суп. Ну, похлебка и вышла горячей, обожгла всех.
Особенно обожгла она жениха, который собирался в новой семье открыть с тестем изготовление этого чертого пойла на всё селение. Ему было очень тяжело. Он от боли кричал день и ночь. Домашние перепробовали всё, что прописал доктор, и что посоветовали разные старухи, ничего не помогало.
На третий день Мефодий пришёл к своему хозяину, Ондрачину, и сказал:
— Отпустите меня на 3 дня. Я был у Петрачей. Больной там или умрёт, или с ума сойдет от боли, если не переменится уход за ним. Я хочу побыть около него.
— С Богом! Ты, конечно за ним лучше будешь ухаживать, чем кто- нибудь другой. А я охотно сам исполню твою работу, только бы ты там смог помочь. Жаль будет, если погибнет молодаяжизнь.
Мефодий ушел. У Петрачей все очень обрадовались, когда он сказал, зачем он пришел. Больше всех обрадовался доктор, который сразу увидел, какой это толковый, ловкий парень. Он сейчас же всё разъяснил Мефоди. И приказал семье, чтобы они ничего не смели давать и делать больному без согласия нового помощника.
И с того часа пошло на улучшение. Больной почувствовал, что за ним ухаживают другие руки, и успокоился. Послушно и доверчиво принимал лечение.
Трех дней, однако, оказалось мало, и Мефодию пришлось пробыть у Петрачей целую неделю. Жена Петрача сама ходила к Ондрачику, просила его оставить им еще на несколько дней им его работника.
— Ради Бога, дорогой сосед. Это Сам Бог с твоим работником ангела — исцелителя к нам послал. А жалованье его уж мы тебе уплатим за неделю.
Ондрачик согласился оставить своего работника у соседей, но от оплаты отказался.
— Это братская помощь в несчастье, и за такую помощь брать плату грех. И ты, соседушка, не убеждай. Нет, нет, о деньгах в таких делах и разговору быть не может. Мефодий ухаживал за вашим больным день и ночь из самой чистой любви к ближнему. Разве за такую любовь можно брать поденную плату?
К концу недели больной мог уже вставать и чувствовал себя намного лучше. Он мог даже немного работать.
— И всем этим я обязан тебе, Мефодий, — со слезами говорил молодой зять Петрача. — Ты меня спас от огня, вылечил от болезни.
Не знали, как благодарить Ондрачикова работника и молодуха, и старики Петрачи.
— Не меня благодарите, а Бога, — отвечал внушительно Мефодийю — Ему вознесем хвалу. Давайте помолимся вместе. Да и вперед не станем забывать молитвы.
И вся семья Петрачей впервые в жизни молилась вместе. Молилась искренно, горячо, вдохновенно.
Самко был полон радости.
« И наши ласточки собрались лететь к Богу, — думал он. — И нашу семью связывает в одно целое не еда, да работа только, а и общее чувство стремления к Богу.
Да, и эта «стая ласточек» выбралась на верную дорогу, но какой ценою?.. Через какие овраги и трясины?..

ГЛАВА 6.
Зима миновала и пришла весна. Пришла и опять ушла, как чудная птица, которая порхает-порхает, поет, оадует сердце, и вдруг, моргнуть не успел, она исчезла.
Хлеба созрели под знойными лучами солнца, как и два года тому назад, когда
Мефодий Рузанский первый раз пришел в дом Ондрачика.
Зять Ондрачика давно уже поправился и однажды, стоя после обеда перед своим домом, смотрел туда, где до его отъезда с женой в Америку стоял безобразный пригорок. Пригорка теперь уже не было, а вместо него на ровном месте среди молодого прекрасного сада стоял окруженный живою изгородью дом, не особенно большой, но красивый, с большими окнами. Другого такого не было во всей деревне.
— Кто бы мог подумать! — удивлялся зять Ондрачика. — Мы всё время спокойно глядели на эту противную бородавку у себя под носом и не трогали ее. А
Мефодий так легко всё это обратил в красивый дом. Если бы я мог вспомнить, кого он мне напоминает? Не лицем, не внешним видом, а своим голосом. Решительно, где-то я уже видел этого человека!
Ондрачиков зять дивился дому Мефодия, впрочем, не один он, дивилась вся деревня. Как только наступила весна, началась постройка. Мефодий пригласил каменщиков, а сам руководил ими, как опытный архитектор. Он высоко поднял крышу, и вверху получилось прекрасное жилое помещение. Подвал был сделан также жилым. И народ каждый день приходил дивиться чуду. Не один завистливо кивал головой и говорил: — сказать по правде, я не прочь себе сделать такой домик. Не домик, а игрушка. Залюбуешься! А как светло, удобно и уютно будет внутри!
Мефодий продолжал жить в доме Ондрачиков, но теперь не как работник. Он платил за свое содержание. Каменщики и рабочие столовались у жены Подгайского. Мефодий не хотел взваливать лишние хлопоты на Ондрачиковых женщин: у них и без того было большое хозяйство.
Строился не только Мефодий, но и Петрачи. Петрач не открыл питейной лавки и не собирался ее открывать. Не думал он и о магазине: не хватало денег. Расходы зимой были ведь немалые: во-первых, дорого обошлась страшная свадьба, во-вторых, много ушло на продолжительное лечение зятя, и в-третьих, всё надо было ремонтировать. Слава Богу, что хоть помещение, предусмотренное под торговлю, осталось годным для жилья, ведь в комнате, где справлялась свадьба, нужно было заново делать и потолок, и окна, и двери.
Соседи узнали, что Петрач условился с Мефодием, чтобы он в своем доме не только устроил жилище для себя, но также и для Самко и помещение для его торговли. Старого Давида было не узнать. Он помолодел, всюду поспевал советом и делом. Люди прямо дивились, не подменили ли его? Раньше от него слова нельзя было услышать, кроме краткого приветствия, да «да» или «нет». Теперь он был разговорчив и приветлив со всеми. Лицо посвежело, как у юноши, хоть сам он был весь седой.
— Что за перемена? — говорили кумушки. — То ходил, бывало, рваный и грязный, а теперь всегда чистая рубашка, хорошее платье на нем.
Это все было дело рук жены Подгайского, которая не брезговала пошить и постирать на еврея. Она же смотрела за всем и в хибарке Давида: побелила стены, перестилала постель, приводила всё в порядок. Еще более интересовало женщин, что будет теперь с самим Мефодием. Пока он был у Ондрачиков работником, он был всегда и со всеми одинаков. Посмотрим, что будет, когда он переселится в собственный новый дом. Не женится ли он на дочери Ондрачика? Ондрачик, несомненно, был бы тому рад.
Так болтали соседки и были в какой-то степени правы. Ондрачики не отказали бы своему бывшему работнику. Да и Петрач охотно бы выдал за него свою вторую дочь. Но сам Мефодий об этом не думал. Замужняя дочь Ондрачика говорила, по крайней мере, что Мефодий сватал у них Дорку за Самко.
Хотя Самко и не совсем крепок телом, — говорил он бывшему хозяину о своем друге,
— но в силах будет содержать свою жену и семью. И Самко и Дорка — оба любят Бога и вместе дружною парою пойдут по дороге кБожиему гнезду.
Отец с матерью дали согласие, а Дорка давно уже сговорилась с Самко. Ей казалось только странным, что она помогала сносить пригорок, а теперь будет жить в доме на этом месте.
— Так дивно все идет на свете, — говорили соседки. И они были правы.

ГЛАВА 7.
И опять чудный летний вечер стоял над землею.
Лунный свет нежными серебристыми нитями спускался на деревню, сады, поля и леса. Отдельные лучи серебрили хижину старого Давида и скамью под орешником, на которой он сидел.
Старик был одет по-праздничному, и радость светлою улыбкой отражалась на его лице. Он сам не знал, почему он так радуется сегодня.
Почему его так радует, что Самко, наконец, сегодня открыл торговлю и что он, старый еврей, во многом ему помог? Давид не мог понять самого себя. С чего у него эта любовь к людям. Их горести раньше не трогали его, радости не веселили. И, вдруг, он, чужой всем старик, почти плачет от радости, что Дорка там, в лавочке, подошла к нему и сказала:
— Господь Иисус Христос воздаст вам за все то добро, что вы сделали Самко.
И старика от души радовало то, что молодые Самко и Дорка так любят друг друга, что они оба такие милые, что они будут счастливы и что в этом помог им также и он.
Самко и Мефодий тоже благодарили Давида, и это еще более обрадовало старика.
Он, сидя на скамейке, рассуждал:
— Жил один, все заботы брал на самого себя и был несчастлив. Случился поворот: приблизился я к людям, сделал кое-что им, и счастье стало вдруг ко мне также ближе, улыбнулось и мне. Я понимаю теперь, почему Бог повелел нам любить ближних, как себя. Их счастье — наше счастье.
«Сын человеческий не для того пришел, чтобы Ему служили, но чтобы послужить и отдать душу Свою для искупления многих» (Мф.20:28) — так сказал мой Спаситель, — прошептал невольно старый Давид и, выпрямившись, поднял свой взор к безоблачному звездному небу.
— О, Адонай, Господь! Не покинь меня, не отвернись от недостойного, если я сказал об Иисусе Христе — мой Спаситель. Я — беспомощный и старый человек: Иерусалима нет, храм разрушен, жертвенник забыт, и нечем мне умилостивить
Твою правду святую за мои скверны. Мне нужна жертва заклания. И я верю, что Иисус Христос есть достойная жертва небу за грехи земли. Если эта моя вера ошибочна и греховна, то Ты, Бог Иакова и моих предков, порази меня сейчас же, на этом месте. Пусть по одному из этих холодных и тоскливых лучей месяца сойдет с неба Твой ангел смерти и уничтожит меня. Но если моя вера истинная, то правдою и страданием Христа, Сына Твоего, дай мне новое сердце и новую жизнь. Я верю, что Он мой Мессия, мой Спаситель пришел, что Он творит Свое дело избавления людей от ада. Я чувствую, что Он обновил меня, что Он вошел в меня и во мне живет.
Старый Давид прижал обе руки к сердцу, и лицо его озарилось таким внутренним светом, что он казался одним из старцев, окружающих престол Божий.
Старик уже не с собою рассуждал, а обращался к Самому Богу:
— Я, как Давид, взывал всегда: « Открой очи мои, и увижу чудеса закона Твоего» (Пс.118:18). Бог отцов моих — Авраама, Исаака и Иакова, — Ты услышал мою мольбу и открыл мне Слово Твое. Я упирался: не знал и не хотел знать Сына Твоего. Теперь Иное: не хочу быть, как Савл. Теперь я познал, что Иисус из Назарета есть Христос, Мессия, Сын Твой, и что Ты Его послал на землю к нам.
Старик умолк. Только губы его шевелились. Что шептали они? Это осталось тайною межде старым евреем и вечным Богом. Из глаз, устремленных на небо, текли слезы. То были слезы горести за прожитые данее долгие годы скорби и лишений, слезы ребенка, который искал Отца, и которого Отец, наконец, прижал к своему любящему сердцу.
Так, с молитвою и с чистым кротким сердцем, старый еврей поднялся вслед за ласточками, чтобы по верному пути лететь к Богу. Поздно, в исход двенадцатого часа его унылой и одинокой жизни, проснулась душа, и неугасимый свет вечной жизни ярко осветил и его сердце.
И долго просидел старик, погруженный в глубокую думу. Не слыхал он приближающихся шагов, не видел и того, что недалеко от него остановился парень, которого он так горячо хотел видеть и о ком так пламенно молился сейчас в своем сердце.
Вдруг в деревне послышался крик. Какому-то пьянице улица показалась тесною, и он требовал, чтобы ему расширили дорогу, раздвинули дома. Старик очнулся, повернул голову и увидел, что он не один. Обрадовался гостю, усадил рядом на скамью и сказал Мефодию, как некогда Руфи Ноимени:
— Твой Бог — мой Бог! И твой Спаситель — мой Спаситель.
— Хвала Богу! — восторженно произнес Мефодий после того, как старый еврей ему подробно рассказал о своем духовном обновлении. — Хвала Богу! Обетования его
— вечная истина, и кто Ему верит — тот не постыдится. Я вот молил Бога, чтобы
Он указал мне вас:
— Меня?
— Да, вас. Сегодня, когда вы стали достоянием Иисуса Христа, дорогой отец, я могу и должен сказать вам, наконец, что я никогда и не заглянул бы в эту деревню, если бы не жили здесь вы. Не удивляйтесь, не смотрите на меня с таким недоумением. Вы в своей молитве сейчас упомянули, что я призвал вас ко Христу, как Филипп Нафанаила. Это правильно, Филипп искал Нафанаила, чтобы призвать. Искал и я вас.
— Искал?.. Ты?.. Меня?.. Разве ты знал меня прежде? Не понимаю: На что я тебе был нужен?
— Я объясню сейчас. Был у меня знакомый, о существовании которого вы и не знали, но который любил вас до последнего часа своей жизни. Я уже говорил вам однажды, что некий урожденный еврей привел меня к познанию истины. Имя этого моего благодетеля, которого я никогда не перестану благословлять, было Рувим Соколов. Он был сыном богатого русского еврея, а мать его была тем чудным дитем, которое вы и доселе не перестаете оплакивать, — ваша дочь Эсфирь.
— Мефодий! — закричал старик и заметался. — Мефодий, ты знал мою дочь, мое дорогое дитя? Ты видел ее? Был знаком с нею? Какова она была?
— Да, я знал ее, но никогда ее не видел. Я видел ее лишь на фотографии, где она была еще невестой. Сама она умерла незадолго до того, как я познакомился с Рувимом Соколовым.
— Умерла? Значит я не увижу ее?
— Увидите: у Бога, в новой жизни. А в этой жизни она умерла с молитвой о вас и с вашим именем на устах.
— Так разве она обо мне что-то знала?
— Все. Мать, ваша жена, все рассказала дочери и научила ее любить вас.
— Моя жена?
— Да, ваша жена. Она, бедная, вынесла более, чем заслуживала. Она скоро осознала свою вину и хотела вернуться, но ее не пустили. Ей сказали, что вы очень сердиты на нее, и когда от вас пришел развод, она поверила этому и вышла замуж за того, кто ее увлек, но она не была счастлива и умерла незадолго до свадьбы дочери, которая потом с мужем уехала в Канаду.
Там Господь привел к познанию правды Христовой сначала мужа вашей дочери, а потом и ее саму. А они уже крестили и сына Рувима. Много труда и жертв вложили они в воспитание своего детища и добивались лишь одного, чтобы он стал проповедником Евангелия среди своего еврейского народа. Желание их исполнилось. Отцу даже удалось, хотя и недолго слышать проповеди сына. Когда этот сын и меня, христианина только по имени и по рождению, сделал также христианином в душе, отец его скоро умер, и я остался с моим другом, потерявшим родителей. Как я его лбил! Но еще более любил меня он! Он узнал, что я словак, из Венгрии, и рассказал мне, что в Венгрии у него есть дед, и что покойная мать его взяла с него обещание этого деда найти. Поэтому каждый раз, когда мы молились вместе, он прежде всего, молил Бога о благополучии деда и о возможности его найти.
Однажды он послал меня в Пенсильванию, где как он слыхал было немало словаков из Венгрии. Мы надеялись, что через них нам, может быть, удасться кое-что узнать о старом Давиде. И это было указание Божье, что после долгих и напрасных поисков я встретил, наконец, молодого зятя Ондрачика, который теперь из-за болезни опять вернулся сюда, на родину. Это было вскоре после его прибытия в Америку. От него яи узнал кое-что о старом Давиде, от которого ушла его жена. Тогдамы запросили Градово письмом и узнали все. Старый Давид, дед Давид, которого мы искали, был здесь. Радости Рувима не было конца, и он не знал, как благодарить Бога, что Господь дал ему возможность найти и просветить учением Христовым деда. Рувим решил приехать сюда. Но Господь, Хозяин жизни и смерти, решил по-другому. Рувим был так занят Божьим делом, что не смог сразу собраться. Тысячи людей возлагали на Рувима все свои надежды, и он считал себя не вправе вдруг все оставить. А потом случилась беда, сильная простуда. И внук ваш, дорогой сосед, скончался. Его чистая душа пошла на небо, куда она стремилась всю свою земную жизнь.
Я хорошо знал, какое это для него горе, что он не донес свет Евангелия до своего дела. Но если это ему не удалось — что мешало мне исполнить это вместо него? И я в его последний, предсмертный час пред лицом Бога обещал ему, что приложу все силы, чтобы привести его деда ко Христу, чтобы старик, если он здесь на земле не видел своей дочери и внука, мог встретиться и быть вместе с ними в вечности. Рувим умер с именем Христа на устах. Мы похоронили и оплакали его, а затем я с его поручением, как наследник его дела, отправился в Градово.
Я понимал, что старого Давида, претерпевшего столько обид и горечи в жизни, скоро не возьмёшь и что, если прийти к нему и сказать о завещании его внука, он или не поверит, или не захочет даже слушать меня: Давид ведь был еврей, а его внук умер христианином. Дело обещало быть долгим.
Чтобы быть к старику как можно ближе, я нанялся к Ондрачику в работники и молил Бога, чтобы Он дал мне силы обратить сердце старого еврея ко Христу. Вышло очень удачно. Простой работник не вызывал подозрения в еврее. Только сразу ведь уважение и доверие человека нельзя завоевать, нужно время, а я боялся, чтобы зять Ондрачика, вернувшийся домой из Пенсильвании, не узнал меня. К счастью, он меня не узнал. При нашей первой встрече у меня была борода, да и платье на мне было иное — я не был одет работником.
Вечером, в день свадьбы у Петрачей, я хотел было тебе всё рассказать, но не удалось. Тогда я решил ещё остаться в Градове до тех пор, пока не услышу из уст деда моего друга, что он нашёл Христа Мессию и принял его как своего Спасителя. Теперь я всё сказал и благодарю моего Господа за то, что Он дал мне силы выполнить моё обещание, а также за то, что я не напрасно пробыл здесь два года. Теперь я могу спокойно уйти отсюда: поручение вашего внука исполнено.
Мефодий поднялся. Поднялся и старый Давид, поражённый услышанным рассказом. Он, как во сне, пошёл за молодым другом в дом. Войдя в дом, Мефодий запер дверь, зажёг свечу и из бокового кармана на груди достал дорогие для старика фотографии. То были портреты горько оплакиваемых им дочери, её мужа, Соколова, и чудный портрет внука, самоё лицо которого говорило о светлой душе.
— Вот, мой дорогой сосед, ваши сокровища, а вот ещё, пожалуй, более дорогое — Новый Завет, книга, с которой Рувим проповедовал Христа. Читайте его. Прочтите всё до конца, и завтра, если Богу будет угодно и если мы будем живы, я приду опять к вам и помогу вам решить те вопросы, которые ночью за чтением у вас могут возникнуть.
Мефодий пошёл домой, а старик остался один со своими сокровищами и со своим Богом, неизмеримую любовь Которого он только сегодня впервые познал полностью.
На другой день, рано утром, Мефодий с Андреем поехали в лес за дровами. Они повалили громадный дуб и вернулись домой почти к вечеру. Оба были усталые и голодные, поели и легли спать. Наутро, едва только стали собираться к завтраку, Ондрачик встретил в саду работника и сказал ему:
— Послушай, вчера тут был у нас старый Давид и рассказывал такие удивительные вещи, что я отказываюсь верить.
— Почему отказываетесь верить? — весело улыбнулся Мефодий.
— Да разве это правда, что ты будто бы только ради старого еврея явился сюда, в Градово?
— Да, ради него.
— Быть не может! — удивлялся подошедший зять Ондрачика.
— А разве ты и теперь не можешь узнать меня? — всё также весело улыбаясь, спросил Мефодий.
— Узнать?.. Тебя?..
— Ну да, меня. Помнишь ли ты молодого человека, который был у тебя в Пенсильвании, в Америке, и расспрашивал тебя о твоей деревне и о старом Давиде?
— Ах ты, Боже мой! — всплеснул руками молодой крестьянин. — Теперь я всё понимаю: недаром ты мне всё время кого-то напоминал. Но ведь ты тогда носил бороду, да и платье на тебе было нарядное, а сейчас?..
— Что ж, разве сейчас я не нравлюсь тебе? ~ рассмеялся Мефодий.
— Постой! — перебил Ондрачик. — Тогда, если правда, что говорил тут старый Давид, ты раньше никогда не был в работниках и тебе не было нужды в крестьянской работе?
— Это верно. Я получил от родителей большое наследство, и я вполне обеспечен.
— Как же ты тогда мог среди нас жить и так унизить себя ради еврея?
— Нет ничего удивительного!.. Я знаю одного Сына Царя царей, Которого знаете и вы, Который оставил престол и венец и не два года, а целых 33 года служил нам из любви в унижении. После этого разве может быть речь о двух годах моей службы одному человеку? Кроме того, мне так хорошо было здесь у вас, вы все любили меня, и я думаю, что и я был вам небесполезен. Кто знает, что ещё ждёт меня в жизни? Работником, может быть, действительно более не буду, но одно знаю, что два года, прожитые мною у вас в работниках, будут навсегда счастливейшими годами моей жизни.
Приветливое и улыбающееся лицо работника сделалось серьёзным, и они не стали более говорить об этом; их позвали завтракать. За завтраком разговор шёл о Дорке и Самко, как они заживут в новом доме.

ГЛАВА 8.
Опять был воскресный полдень. Осенний туман спускался на горы и долины, листья опадали. В дубовом лесу, на том самом месте, где Мефодий рассказывал, как ласточки собираются и летят домой, и где дети тесной толпой окружали своего «дядю», сидел Самко, но на этот раз один. Мефодия не было в Градове, и дети уж не кричали более: «Дядя Мефодий, дядя Мефодий!» Мефодий ушёл. Кончил свою службу у Ондрачика, построил дом, относительно которого теперь стало известно, что он и не строил его для себя вовсе, а только для того, чтобы показать град овцам, как нужно и можно строить удобные дома, а затем исчез. Исчез так же внезапно, как и явился сюда. Держать его никто не мог, он был нездешний.
Самко опустил голову на руки и, благо никто не видел, горько плакал (в который уже раз!) о своём товарище. Он знал, что другого такого ему уж не найти. Кто бы мог подумать, что за какие-нибудь два года всё так переменится?! Как были теперь все счастливы у Петрачей: и старики, и сестры, и зять, и он, Самко, с Доркой в прекрасном доме Мефодия. А возрождённая семья бывшего горького пьяницы Подгайского! А дом Ондрачика, где все славят Бога каждым своим словом, каждым делом, всей своей жизнью! Кто всё это сделал? Работник Ондрачика.
«Да, это был действительно работник, — думал Самко, — только не просто Ондрачика работник, а работник Божий. И сколько ещё Божьей работы ждёт своих работников!"
Самко оглянулся и вспомнил: вот здесь они сидели с Мефодием, вот здесь он рассказывал о ласточках. Сам Мефодий улетел в более тёплые страны. Только назад уж более в гнездо, которое он построил, он не вернётся. Соседи знали, что дом «на болоте», как они прозвали его, был выстроен Для старого Давида на деньги, оставленные ему внуком. Давид будет там на покое доживать свой век: внук завещал ему достаточные средства.
Мефодий хорошо придумал, чтобы Самко и Дорка жили в доме Давида: он не был бы один и они могли ухаживать за ним. Но старый Давид этого не захотел. Его томило желание видеть могилы дочери, зятя и внука и быть погребенным подле них, чтобы, если хоть не при жизни, то после смерти находиться рядом.
Так толковали в деревне. Но Самко полагал иначе. Он знал, что старик умер бы, если бы должен был расстаться с Мефодием. Самко не удивился этому, он понимал это. Он часто и сам думал, что не будь у него родителей и любимой жены, и он пошел бы за своим другом.
Теперь же Петрачи вместе с Ондрачиками купили у Давида дом для детей. Старик продал им всё почти за полцены, а старую хижину подарил старухе, матери Мартына, чтобы она освободила место у Подгайских, где было очень уж тесно от детей. Порядком — таки их там набралось.
Старик Давид собрался в путь. Его провожали всей деревней и напутствовали благословениями.
— Если увидишь где Мефодия, кланяйся ему, — говорили градовцы. — Скажи, что мы помним его.
Помним. Но долго ли? Будут лт градовцы и впредь помнить работника Ондрачика? Кто знает.
Имя, может быть, и забудется. Но будут помнить, и один другому передавать, как однажды явился некий работник и изменил всю их жизнь. Он сам изчезнет из памяти, но не исчезнут из их жизни свет правды и тепло любви, которые он заронил здесь.

Нет комментариев

К сожелению еще никто не добавил комментарий к даному материалу

avatar
Маранафа: Библия, словарь, каталог сайтов, форум, чат и многое другое. Каталог христианских сайтов Для ТЕБЯ