В детстве я увлекался огнем. Мне нравилось наблюдать, как желтое пламя, немилосердно пожирая сухую траву, превращалось в сизый дым и бесследно растворялось в воздухе. Иногда я срывал горящую соломинку и потягивал из нее дым, воображая, что это настоящая сигарета.
Дорога в школу проходила через лес. Я знал, что родители не увидят меня здесь, и почти каждый день жег костры. Наловчившись регулировать силу огня и тушить пламя, я возомнил себя бесстрашным героем. Даже зимой мне ничего не стоило развести на снегу костер. Любуясь, как скручиваются в огне мохнатые лапы елей, я с удовольствием вдыхал приятный запах потрескивающей хвои и прыгал через костер, ощущая его горячее дыхание.
Как-то раз мы вместе с одноклассником подожгли поляну. Сухая трава, потрескивая, долго переливалась золотистыми язычками. Когда огонь стал приближаться к сосняку, мы испугались и принялись затаптывать пламя. Однако оно неумолимо ползло в лес.
Вдруг я понял, что могут загореться деревья, и я буду виновником лесного пожара. Я в отчаянии стал просить у Бога прощения и молить о помощи. Господь услышал меня, и произошло чудо. Пламя начало ослабевать и через несколько минут, судорожно вспыхнув в нескольких местах, угасло. Посреди леса осталась огромная черная плешь.
Даже после такого, кажется незабываемого, случая я по-прежнему воровал дома спички и жег костры.
Однажды в теплый сентябрьский день возвращаясь из школы знакомой тропинкой, я стрелял по сторонам зажженными спичками, несколько раз останавливался, поджигал сухую траву. Домой идти не хотелось. Приблизившись к усадьбе, я перелез через забор и решил поиграть в огороде.
Здесь на деревянном помосте возвышался огромный стог сена, а рядом стоял маленький стожок с длинным шестом посередине. Вокруг валялись клочья почерневшего прошлогоднего сена. Собрав его в кучу, я решил развести небольшой костер. «Егор, это очень опасно, рядом большой стог!» — как будто кто-то предупредил меня, и я невольно оглянулся. «Да я мигом потушу!» — успокоил я слегка взволновавшуюся совесть и чиркнул спичкой. Трава вспыхнула, и дым тонкой струйкой тут же поднялся вверх.
Потушив костер, я пошел домой, не спеша переоделся и сел обедать.
— Пожар! Сено горит! — вдруг донесся с улицы отчаянный крик старшей сестры.
Я сразу все понял и вихрем вылетел из дома, надеясь в два счета потушить огонь. Однако было уже поздно. С огорода, где всего несколько минут назад я разводил маленький костер, поднимались огромные клубы дыма. Зловещее пламя безжалостно уничтожало заготовленный на долгую зиму корм.
Я понимал, что такое пламя мне уже не остановить, но в отчаянии хотел прыгнуть в огонь, как обычно делал, и все же попытаться потушить его. Меня вовремя оттащили в сторону крепкие руки отца. От едкого дыма из глаз неудержимо побежали слезы, перехватило дыхание...
Со всех сторон на помощь бежали соседи. Одни, не теряя драгоценного времени, выстроились цепочкой от скирды до речки и стали передавать ведра с водой, другие вилами откидывали в сторону уцелевшее сено. Кто-то уже успел вызвать пожарную машину.
Я метался по огороду, хватаясь за все подряд: то носил воду, то раскидывал сено, путаясь под ногами соседей, но от моих усилий огонь ничуть не уменьшался. Чувство досады, осуждения и презрения к себе жгло сердце, гордость и самоуверенность куда-то исчезли.
Наконец послышался пронзительный вой сирены и в огород въехала пожарная машина. Выскочив из кабины, пожарники растянули шланг, но он оказался дырявым. Мелкие струйки воды фонтаном били во все стороны. Без особых усилий пожарники потушили и без того догорающий стог.
Кое-где еще клубился дым, вокруг тлело раскиданное мокрое сено. Небольшую уцелевшую часть сена сложили в стороне. Самое страшное, казалось, осталось позади, однако для меня самое страшное только начиналось.
Вечером мы обычно всей семьей собирались для чтения Библии и молитвы. Здесь мы делились радостями и переживаниями, рассуждали о прочитанном, родители часто рассказывали разные случаи из своей нелегкой жизни.
В этот вечер на душе у меня было очень тревожно. Папа и мама строили всякие догадки и предположения, как возник пожар.
— Может, Спасибин поджег? — вслух размышляла мама.— Он нас больше всех ненавидит!
— Все возможно,— согласился отец.— Похоже, пожар был запланирован. Как будто еще с ночи под стог был подставлен фитиль.
— Приехал поздно, да и шланг дырявый взял...— с горечью добавила мама.
Все подозрения падали на бывшего участкового милиционера, а теперь пожарника Спасибина. Он нас ненавидел, как и многие сельчане, за то, что мы, как они говорили, изменили русской православной вере и перешли к баптистам. В отместку нам не раз били стекла и бросали во двор тухлые яйца.
Мои братья и сестры притихли и с сожалением смотрели на горюющих родителей, а я от страха боялся поднять глаза. «Может, признаться? — крутилось в голове.— Нет, только не сейчас! Меня все возненавидят, будут презирать. Ведь я уничтожил труд всей семьи, без корма оставил скотину... Хоть бы никто не вспомнил, что я любитель костров». К счастью, родителям было не до меня.
— Похоже, это он мстит нам,— устало вздохнул отец.— Ну что ж, Бог ему судья. Проживем как-нибудь до весны...
Наступившая зима была необычайно холодной. Ртутный столбик, бывало, падал ниже сорока. На сердце у меня было так же холодно, неуютно и мрачно. Казалось, огромная ледяная глыба придавила меня и не отпускала ни днем, ни ночью. Не один раз просил я у Бога прощение за непослушание и самонадеянность, но облегчения не получал. Часто мне казалось, что вот-вот кто-то откроет мой ужасный секрет. Грех разделил меня с родными, я не мог смотреть им прямо в глаза и в конце концов замкнулся в себе.
«Летом буду работать больше всех! — успокаивал я себя, мечтая этим загладить вину.— Накошу сена много-много!» Костры я уже не жег. К огню у меня появилось неистовое отвращение.
Наступила весна. А у меня в душе по-прежнему царил холод и мрак. Все мои решения хоть как-то загладить вину не приносили мне мира и покоя. Без особой радости я наблюдал, как в лесу появились огромные проталины, как расцвели подснежники, а потом мать-и-мачеха и медуница.
Закончился учебный год. Я перешел в восьмой класс.
— Вот и лето наступило,— как-то за обедом сказал отец, щурясь от бьющего в окно яркого солнца.— Самое трудное осталось позади. Слава Богу, пережили нелегкое время! А нынче трава хорошая... Недельки через две можно отправляться на сенокос.
Я не мог дождаться предстоящей работы и действительно готов был гору своротить, только бы искупить тайное преступление.
И вот сенокос начался. Я работал, как мне казалось, больше всех. Коса жужжала и пела в моих руках. После каждого взмаха на землю ложилась ровная зеленая полоса. Терпкий запах свежескошенной травы приятно щекотал ноздри. Я выкашивал отдельные огромные поляны и каждый день подсчитывал, сколько еще нужно сена, чтобы восполнить нанесенные пожаром убытки.
Отец заметил, что я накосил больше всех и похвалил за усердие.
После сенокоса меня еще больше стали мучить угрызения совести: «Ты накосил сена больше, чем сжег? Ну и что из того? Ведь до сих пор все думают, что виноват Спасибин. Ты успокаиваешься, что никто не знает о проступке? Но Бог обо всем знает. Тобой все довольны, хвалят? А на самом деле ты — обманщик».
Незаметно промчалось лето. Я снова пошел в школу, старался хорошо учиться, примерно себя вести. Как-то раз мой классный руководитель, встретив отца, похвалил меня за хорошую учебу и прилежание.
Когда папа рассказывал маме, что учитель доволен мной, я с горечью думал: «На самом деле я не такой хороший. Я обманщик, трус...» Укоры совести становились невыносимыми, я мучился под тяжелым бременем вины. «Надо во всем признаться,— говорил я себе.— Нельзя так жить дальше. Хватит лицемерить! Если Христос придет, я же останусь вместе с грешниками!»
Каждое воскресенье мы всей семьей ездили в город на богослужения. Кроме того, я посещал подростковые собрания. Слово Божье часто касалось моего сердца, и тогда мне казалось, что проповедник, зная, что творится в моей душе, говорит лично для меня.
На одном из собраний пресвитер проповедовал о Божьем милосердии. «Если исповедуем грехи наши, то Он, будучи верен и праведен, простит нам грехи наши и очистит нас от всякой неправды»,— прочитал он из Библии. Этот стих я знал наизусть, но никогда не задумывался над его значением.
«Бог может простить любой грех, если человек признается в нем и захочет оставить,— говорил проповедник.— Но для этого необходимо исповедать свою вину не только перед Богом, но и перед тем, против кого мы согрешили. Бог прощает кающегося и снимает с него бремя греха...»
От этих слов у меня замерло сердце. Тревожные мысли с новой силой нахлынули на душу: «Сколько ты будешь мучиться? Разве ты не устал от непрестанных угрызений совести? Не откладывай, сегодня же признайся во всем, и Бог освободит тебя...»
Я понимал, что так жить дальше невозможно, а признаться не было сил. В памяти снова и снова всплывало все, что я так старательно скрывал от родителей. По дороге домой я не мог забыть услышанного на собрании и от внутреннего беспокойства не находил себе места.
После ужина, когда все собрались на молитву, я дрожащим от волнения голосом спросил:
— Помните, в прошлом году у нас сгорело сено? Все молчали.
— Это я его поджег, а не Спасибин... Я там... около стога разводил небольшой костер... потом потушил, а где-то, наверно, осталась искра, и стог загорелся. Простите меня...
Стало тихо-тихо. Слышалось только равномерное тиканье больших настенных часов. «Что сейчас будет?!» — переживал я, чувствуя, как колотится сердце. Все молчали. Но я уже не мог молчать. Не стыдясь слез, я упал на колени и стал просить прощения у Бога. После меня молились родители. Они благодарили Бога за то, что Он коснулся моего сердца и дал мне покаяние.
От гнетущего бремени, которое тяготило мой дух, не осталось и следа. Глаза моих родных светились радостью. Напрасно я столько времени обманывал себя, думая, что, узнав о проступке, меня никогда не простят, возненавидят. Как глубоко я ошибался!
— Это для всех нас хороший урок,— сказал отец, когда я подробно рассказал, что пришлось пережить после пожара, сколько мучений причинила мне моя вина.— Никогда не носите в себе тяжелый груз тайных грехов. Не откладывайте исповедания. Время никогда не снимет тяжесть и не смягчит вину. Бесполезно успокаивать совесть разными обещаниями или пытаться загладить грехи добрыми делами.
— От Бога ничего невозможно скрыть, да и от себя никуда не убежишь,— добавила мама.
— Почему так получается? — спросил я у папы.— Я думал: расскажу Богу все, и станет легче. Я часто исповедовал Ему свой грех и много раз молился, но освобождения так и не получил. Почему?
— Конечно, Бог и без нашего исповедания знает все,— сказал отец, и его слова я запомнил на всю жизнь.— Однако Он определил такой порядок: сначала нужно примириться с тем, перед кем виноват, а потом уже просить прощения у Бога, называя грех своим именем, искренне осуждая его в себе. Одно из условий для прощения — исповедание. Слово Божье говорит: «Если исповедуем грехи наши, то Он, будучи верен и праведен, простит нам грехи наши и очистит нас от всякой неправды».



Нет комментариев

К сожелению еще никто не добавил комментарий к даному материалу

avatar
Маранафа: Библия, словарь, каталог сайтов, форум, чат и многое другое. Каталог христианских сайтов Для ТЕБЯ